— Женя, ты живой? — кричит Сиверцев.
— Кажется.
Они встают и, снимая с себя паутину, идут навстречу друг другу.
— Неужели нащупал? Как думаешь, Женя? Выкурит нас из этой мансарды?
— Ты куда бьешь? — спрашивает Черныш.
— По семнадцатому объекту. Уже горит.
Закурили, присели.
Сиверцев в свое время много рассказывал Чернышу о Ленинграде, о трагедии блокады. Перед войной он закончил среднюю школу и мечтал о художественном институте. Саша знал не только Ленинград, но и Пушкино, Гатчину, Петергоф, как свой дом. Все дворцы, памятники, аллеи, статуи… О них он подробно говорил с Чернышом, даже горячо советовался, как лучше будет реставрировать тот или иной дворец. В азарте он забыл, что Черныш не ленинградец и знает не всё, о чем идет речь.
— Как, ты не знаешь статуи Самсона? — искренне удивлялся Сиверцев. — Женя, ты шутишь…
Он всех считал ленинградцами. Иногда начинал: