— Вот, Наташа, — растроганно сказал он, — скоро мы будем дома.
Девушке показалось, что она только сейчас увидела этого человека: его неизмеримую любовь к родине, ради которой он не побоялся стать «предателем» даже в глазах семьи, и радость сейчас, когда они возвращались к своим. Ей стало немножко стыдно: спала, как сурок.
Она села, обхватив руками колени, подставила лицо свежему, бодрящему ветру.
Дорога путалась между высотами, лишь изредка поднимаясь на склоны. Вокруг раскрывался вид однообразный и неповторимый: живописные лужайки в чистой, яркой зелени, в белых брызгах ромашек, окруженные деревьями. Иногда на крутых поворотах Наташа видела величественные горы, до макушек заросшие лесом.
Незаметно для себя Наташа стала думать о Серегине. Так уже повелось с некоторых пор, что когда ей хотелось хотя бы мысленно поделиться с кем-нибудь горем или радостью, всегда в ее памяти возникало открытое мальчишеское лицо корреспондента.
Встреча с ним заставила Наташу изменить некоторые свои взгляды. Раньше она считала, что разведчику лучше совсем не иметь близких, что в трудный час, когда потребуется рисковать жизнью, никакие мысли о семье или о любимом не должны мешать ей выполнить свой долг. Поэтому, написав в начале войны матери, находящейся в эвакуации, что по некоторым причинам она долго не сможет сообщать о себе, Наташа начала приучать себя к мысли о своем одиночестве. И вот появился Серегин.
Сперва он показался Наташе чересчур развязным и самоуверенным; таких она терпеть не могла. Однако вскоре она поняла, что это впечатление ошибочное, что Серегин скорее застенчив. А еще через некоторое время Наташа поймала себя на том, что слишком часто думает о Серегине и что эти думы совсем не мешают ей делать свое дело. Поразмыслив, она пришла к убеждению: нельзя человеку быть «перекати-полем». И даже если он разведчик, все равно у него должна быть семья, и друзья, и знакомые. Пожалуй, это не только не помешает ему в минуты опасности, а, наоборот, поддержит. Что касается ее прежних рассуждений, то это аскетизм, жертвенность и вообще чепуха.
Когда после долгой разлуки Серегин с такой радостью встретил ее, у Наташи дрогнуло сердце. Вековечным инстинктом женщины она поняла, что это пришло настоящее, большое, сильное чувство. И она не противилась этому чувству, но с мудрой осторожностью позаботилась о том, чтобы не сразу открыть его Мише. Потом опять долгая-долгая разлука, во время которой это чувство зрело, крепло и ширилось.
Так было у нее. А у него? Может, все давно развеялось и позабылось? Наташа зажмурилась, представила себе близко-близко растерянное и радостное лицо Михаила и решительно встряхнула головой: нет, не развеялось!