Поджав ноги и наслаждаясь хранимым шинелью теплом, Серегин снова было закрыл глаза, но за окном коротко всхрапнула лошадь и чей-то добродушный бас сказал: «Ногу, дурашка, ногу!» Серегин глянул на часы. Половина четвертого. «Значит, уже собираются», — подумал он, вскакивая. Он вышел из комнаты — словно окунулся в черную тушь. Даже звезд не было видно. Лишь подняв голову, Серегин сообразил, что их закрывали горы. Где-то посапывала лошадь. Из тьмы доносились голоса. Серегин наощупь пошел к ним.
— Нет, — раздалось неожиданно совсем рядом. — Нету в тебе, Донцов, размаха, полета фантазии. С твоими данными ты не мог бы работать в театре даже пожарным. Удивляюсь, как ты попал в разведчики.
— Ну и болтун же ты, Игорь. Не можешь, чтобы хоть минуту помолчать.
— Это верно, — охотно согласился Игорь. — Знаешь, когда нужно изобразить шум за сценой, статисты за кулисами вразнобой кричат: «Что говорить, когда нечего говорить! Что говорить, когда нечего говорить!».
— Вот и помолчи, если нечего говорить.
— Невозможно! В засаде — молчи, здесь — молчи. У меня дикция может ухудшиться!
Серегин узнал Игоря по голосу. Это был тот самый красивый разведчик, который заставил рассказывать Донцова. От комиссара Серегин узнал, что Игорь Станкевич — студент одной из московских театральных студий — пошел в армию добровольно как только началась война.
Постепенно тьма как бы поредела, и Серегин стал различать силуэты зданий. Зайдя за угол, он увидел, что старшина выдает разведчикам из окна слабо освещенного цейхгауза «лимонки». Кто-то тронул Серегина за руку. Обернувшись, он увидел комиссара.
— А мы вас ищем, — сказал комиссар, — пойдемте чайку попьем на дорогу.
Он проводил Серегина в жарко натопленную кухню, где распаренный Ефанов допивал четвертую чашку чаю.