— Ишь ты, — сказал Донцов, — ни секунды простоя. Отдыхайте и вы, ребята. День сегодня беспокойный…
Он лег, заложив руки за голову, и закрыл глаза, но сразу уснуть не мог. Картины станичной жизни, навеянные письмом жены, проходили перед ним. Станица представлялась в его воображении такой, какой он ее оставил два года назад: вишневые сады и красные хаты на крутом, бугристом берегу; горделиво высящееся над ними трехэтажное здание десятилетки, в огромных окнах которого сверкают десятки ослепительных солнц; пониже, под бугром, розовый Дом культуры — гордость станичников; еще ниже — влажный травянистый берег, развешанный на скрещенных веслах невод, пахнущий смолой и речной сыростью, пенистый бурун от прошедшего парохода и плавная гладь тихого Дона…
Сейчас от школы и Дома культуры остались одни почерневшие стены.
…А кузня уцелела. Она стоит у дороги, на краю станицы, поблизости от бригадного двора. Постройка старая, прокопченная дымом, но прочная, еще с десяток лет продержится. Рядом с ней огромное тутовое дерево, по-станичному — тютина. Никогда ей не давали поспеть. Ребятишки обсыпали ее, как воробьи, и поедали плоды зелеными. Любили они крутиться возле кузницы или стоять у дверей, с восхищением наблюдая за работой.
…Сам Донцов, в брезентовом фартуке, левой рукой ворочает на наковальне клещи с нагретым добела куском стали. В правой руке у него кузнечный молоток — ручник, который все время в движении: он то мягко ударяет по раскаленному металлу, то выбивает веселую дробь о наковальню. Молотобоец, Артюха-Громобой, рядом с которым Донцов кажется подростком, кует пудовым молотом. Он машет им без заметных усилий, и если при ударе хекает, то не от натуги, а для шику. Работают молча. Ударами ручника Донцов показывает, куда и с какой силой должен бить молотобоец. Поковка из бело-розовой становится красной, потом малиновой. Донцов кладет ручник боком на наковальню. По этому знаку Артюха-Громобой опускает к ноге занесенную для удара кувалду и идет к горну. Мех скрипит под его тяжелой рукой. От угля и нагретого металла тянет кисловатым запахом. Дети недовольно подшмыгивают розовыми носами, но смиряются с процедурой нагрева, как с неизбежным злом… Снова раздается веселый звон ручника, ухает молот, летят искры, зрители оживляются. Но особенное удовольствие они получают, когда Донцов погружает уже откованную, раскаленную деталь в железную бочку, всегда наношенную зеленоватой водой. Вода мгновенно вскипает, звучно шипя и булькая, волшебник-кузнец скрывается в облаке пара. Дети стонут от восторга…
Может, Алешка сейчас тоже бегает до кузни. Когда ему было около двух лет, мать привела его однажды, поставила на утоптанную траву перед кузней и сказала:
— Там папа.
А Донцов закричал из глубины кузни:
— Ходи сюда, сынку, ходи! Присматривайся к работе. Привыкай.
Алешка, в распашонке, еле доходящей ему до пупка, расставив руки и переваливаясь на крепких толстых ножках, бесстрашно зашагал к черному провалу двери. Волосенки его белели на солнце, как свежая солома. Храбрый хлопец… Алешка…