— Возьмите, — сказала она, — и унесите его с собой, чтоб мне долго ещё не плакать, глядя на него.
Он молча спрятал его в карман и сидел подле неё, повесив голову.
— По крайней мере, вы отдадите справедливость моим намерениям, Ольга? — тихо говорил он. — Это доказательство, как мне дорого ваше счастье.
— Да, дорого! — вздохнув, сказала она. — Нет, Илья Ильич, вам, должно быть, завидно стало, что я так тихо была счастлива, и вы поспешили возмутить счастье.
— Возмутить! Так вы не читали моего письма? Я вам повторю…
— Не дочитала, потому что глаза залились слезами: я ещё глупа! Но я угадала остальное: не повторяйте, чтоб больше не плакать…
Слёзы закапали опять.
— Не затем ли я отказываюсь от вас, — начал он, — что предвижу ваше счастье впереди, что жертвую ему собой?.. Разве я делаю это хладнокровно? Разве у меня не плачет всё внутри? Зачем же я это делаю?
— Зачем? — повторила она, вдруг перестав плакать и обернувшись к нему. — Затем же, зачем спрятались теперь в кусты, чтоб подсмотреть, буду ли я плакать и как я буду плакать, — вот зачем! Если б вы хотели искренне того, что написано в письме, если б были убеждены, что надо расстаться, вы бы уехали за границу, не повидавшись со мной.
— Какая мысль!.. — заговорил он с упрёком и не договорил. Его поразило это предположение, потому что ему вдруг стало ясно, что это правда.