— Ольга! — шёпотом кликнул он.
— Что? — шёпотом же ответила она и вздохнула вслух. — Вот теперь… прошло… — томно сказала она, — мне легче, я дышу свободно.
— Пойдём, — говорил он.
— Пойдём! — нехотя повторила она. — Милый мой! — с негой прошептала потом, сжав ему руку, и, опершись на его плечо, нетвёрдыми шагами дошла до дома.
В зале он взглянул на неё: она была слаба, но улыбалась странной бессознательной улыбкой, как будто под влиянием грёзы.
Он посадил её на диван, стал подле неё на колени и несколько раз в глубоком умилении поцеловал у ней руку.
Она всё с той же улыбкой глядела на него, оставляя обе руки, и провожала его до дверей глазами.
Он в дверях обернулся: она всё глядит ему вслед, на лице всё то же изнеможение, та же жаркая улыбка, как будто она не может сладить с нею…
Он ушёл в раздумье. Он где-то видал эту улыбку; он припомнил какую-то картину, на которой изображена женщина с такой улыбкой… только не Корделия…
На другой день он послал узнать о здоровье. Приказали сказать: «Славу богу, и просят сегодня кушать, а вечером все на фейерверк изволят ехать, за пять вёрст».