— Как же-с? — кротко и совестливо возразил Иван Матвеевич. — Сестра убыток понесёт несправедливо. Она бедная вдова, живёт только тем, что с дома получит; да разве на цыплятах и яйцах выручит кое-что на одежонку ребятишкам.
— Помилуйте, я не могу, — заговорил Обломов, — посудите, я не прожил двух недель. Что же это, за что?
— Вот-с, в контракте сказано, — говорил Иван Матвеевич, показывая средним пальцем две строки и спрятав палец в рукав, — извольте прочесть: «Буде же я, Обломов, пожелаю прежде времени съехать с квартиры, то обязан передать её другому лицу на тех же условиях или, в противном случае, удовлетворить её, Пшеницыну, сполна платою за весь год, по первое июня будущего года», — прочитал Обломов.
— Как же это? — говорил он. — Это несправедливо.
— По закону так-с, — заметил Иван Матвеевич. — Сами изволили подписать: вот подпись-с!
Опять появился палец под подписью и опять спрятался.
— Сколько же? — спросил Обломов.
— Семьсот рублей, — начал щёлкать тем же пальцем Иван Матвеевич, подгибая его всякий-раз проворно в кулак, — да за конюшню и сарай сто пятьдесят рублей.
И он щёлкнул ещё.
— Помилуйте, у меня лошадей нет, я не держу: зачем мне конюшня и сарай? — с живостью возразил Обломов.