— Вот что, Ольга, я думаю, — сказал он, — у меня всё это время так напугано воображение этими ужасами за тебя, так истерзан ум заботами, сердце наболело то от сбывающихся, то от пропадающих надежд, от ожиданий, что весь организм мой потрясён: он немеет, требует хоть временного успокоения…
— Отчего ж у меня не немеет, и я ищу успокоения только подле тебя?
— У тебя молодые, крепкие силы, и ты любишь ясно, покойно, а я… но ты знаешь, как я тебя люблю! — сказал он, сползая на пол и целуя её руки.
— Нет ещё, мало знаю, — ты так странен, что я теряюсь в соображениях; у меня гаснут ум и надежда… скоро мы перестанем понимать друг друга: тогда худо!
Они замолчали.
— Что же ты делал эти дни? — спросила она, в первый раз оглядывая глазами комнату. — У тебя нехорошо: какие низенькие комнаты! Окна маленькие, обои старые… Где ж ещё у тебя комнаты?
Он бросился показывать ей квартиру, чтоб замять вопрос о том, что он делал эти дни. Потом она села на диван, он поместился опять на ковре, у ног её.
— Что ж ты делал две недели? — допрашивала она.
— Читал, писал, думал о тебе.
— Прочёл мои книги? Что они? Я возьму их с собой.