— Ах ты: а ещё дока! Куда он съедет? Его не выгонишь теперь.
— А свадьба-то? Женится, говорят.
Тарантьев захохотал.
— Он женится! Хочешь об заклад, что не женится? — возразил он. — Да ему Захар и спать-то помогает, а то жениться! Доселе я ему всё благодетельствовал: ведь без меня, братец ты мой, он бы с голоду умер или в тюрьму попал. Надзиратель придёт, хозяин домовый что-нибудь спросит, так ведь ни в зуб толкнуть — всё я! Ничего не смыслит…
— Подлинно ничего: в уездном суде, говорит, не знаю, что делают, в департаменте то же; какие мужики у него — не ведает. Что за голова! Меня даже смех взял…
— А контракт-то, контракт-то каков заключили? — хвастался Тарантьев. — Мастер ты, брат, строчить бумаги, Иван Матвеевич, ей-богу, мастер! Вспомнишь покойника отца! И я был горазд, да отвык, видит бог, отвык! Присяду: слеза так и бьёт из глаз. Не читал, так и подмахнул! А там и огороды, и конюшни, и амбары.
— Да, кум, пока не перевелись олухи на Руси, что подписывают бумаги не читая, нашему брату можно жить. А то хоть пропадай, плохо стало! Послышишь от стариков, так не то! В двадцать пять лет службы какой я капитал составил? Можно прожить на Выборгской стороне, не показывая носа на свет божий: кусок будет хороший, не жалуюсь, хлеба не переешь! А чтоб там квартиры на Литейной, ковры да жениться на богатой, детей в знать выводить — прошло времечко! И рожа-то, слышь, не такая, и пальцы, видишь, красны, зачем водку пьёшь… А как её не пить-то? Попробуй! Хуже лакея, говорят: нынче и лакей этаких сапог не носит и рубашку каждый день меняет. Воспитание не такое — всё молокососы перебили: ломаются, читают да говорят по-французски…
— А дела не смыслят, — прибавил Тарантьев.
— Нет, брат, смыслят: дело-то нынче не такое; всякий хочет проще, все гадят нам. Так не нужно писать: это лишняя переписка, трата времени; можно скорее… гадят!
— А контракт-то подписан: не изгадили! — сказал Тарантьев.