Это долг можно заплатить из выручки за хлеб. Что ж он так приуныл? Ах, боже мой, как всё может переменить вид в одну минуту! А там, в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк; да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он всюду дороги проведёт, и мостов настроит, и школы заведёт… А там они, с Ольгой!.. Боже! вот оно, счастье!.. Как это всё ему в голову не пришло!
Вдруг ему стало так легко, весело; он начал ходить из угла в угол, даже пощёлкивал тихонько пальцами, чуть не закричал от радости, подошёл к двери Ольги и тихо позвал её весёлым голосом:
— Ольга, Ольга! Что я вам скажу! — говорил он, приложив губы сквозь двери. — Никак не ожидаете…
Он даже решил не уезжать сегодня от неё, а дождаться тётки. «Сегодня же объявим ей, и я уеду отсюда женихом».
Дверь тихо отворилась, и явилась Ольга; он взглянул на неё и вдруг упал духом: радость его как в воду канула: Ольга как будто немного постарела. Бледна, но глаза блестят; в замкнутых губах, во всякой черте таится внутренняя напряжённая жизнь, окованная, точно льдом, насильственным спокойствием и неподвижностью.
Во взгляде её он прочёл решение, но какое — ещё не знал, только у него сердце стукнуло, как никогда не стучало. Таких минут не бывало в его жизни.
— Послушай, Ольга, не гляди на меня так: мне страшно! — сказал он. — Я передумал: совсем иначе надо устроить… — продолжал потом, постепенно понижая тон, останавливаясь и стараясь вникнуть в этот новый для него смысл её глаз, губ и говорящих бровей. — Я решил сам ехать в деревню, вместе с поверенным… чтоб там… — едва слышно досказал он.
Она молчала, глядя на него пристально, как привидение.
Он смутно догадывался, какой приговор ожидал его, и взял шляпу, но медлил спрашивать: ему страшно было услыхать роковое решение и, может быть, без апелляции. Наконец он осилил себя.
— Так ли я понял?.. — спросил он её изменившимся голосом.