— Да выпей, Андрей, право выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой не сделает! — говорил он нетвёрдо. — Она споёт Casta diva, а водки сделать не умеет так! И пирога такого с цыплятами и грибами не сделает! Так пекли только бывало в Обломовке да вот здесь! И что ещё хорошо, так это то, что не повар; тот бог знает какими руками заправляет пирог; а Агафья Матвеевна — сама опрятность!
Штольц слушал внимательно, навострив уши.
— А руки-то у неё были белые, — продолжал значительно отуманенный вином Обломов, — поцеловать не грех! Теперь стали жёстки, потому что всё сама! Сама крахмалит мне рубашки! — с чувством, почти со слезами произнёс Обломов. — Ей-богу, так, я сам видел. За другим жена так не смотрит — ей-богу! Славная баба Агафья Матвеевна! Эх, Андрей! Переезжай-ко сюда с Ольгой Сергеевной, найми здесь дачу: то-то бы зажили! В роще чай бы стали пить, в ильинскую пятницу на Пороховые бы Заводы пошли, за нами бы телега с припасами да с самоваром ехала. Там, на траве, на ковре легли бы! Агафья Матвеевна выучила бы и Ольгу Сергевну хозяйничать, право выучила бы. Теперь вот только плохо пошло: брат переехал; а если б нам дали три-четыре тысячи, я бы тебе таких индеек наставил тут…
— Ты получаешь пять от меня! — сказал вдруг Штольц. — Куда ж ты их деваешь?
— А долг? — вдруг вырвалось у Обломова.
Штольц вскочил с места.
— Долг? — повторил он. — Какой долг?
И он, как грозный учитель, глядел на прячущегося ребёнка.
Обломов вдруг замолчал. Штольц пересел к нему на диван.
— Кому ты должен? — спросил он.