— Что ж они, дело, что ли, хотят затевать? — глухо спросил Тарантьев. — Я ведь в стороне; вот ты, кум…
— «В стороне»! Ты в стороне? Нет, кум, уж если в петлю лезть, так тебе первому: кто уговаривал Обломова пить-то? Кто срамил, грозил?..
— Ты же научил, — говорил Тарантьев.
— А ты несовершеннолетний, что ли? Я знать ничего не знаю, ведать не ведаю.
— Это, кум, бессовестно! Сколько через меня перепало тебе, а мне-то всего триста рублей досталось…
— Что ж, одному всё взять на себя? Экой ты какой ловкий! Нет, я знать ничего не знаю, — говорил он, — а меня просила сестра, по женскому незнанию дела, заявить письмо у маклера — вот и всё. Ты и Затёртый были свидетелями, вы и в ответе!
— Ты бы сестру-то хорошенько: как она смела против брата идти? — сказал Тарантьев.
— Сестра — дура; что с ней будешь делать?
— Что она?
— Что? Плачет, а сама стоит на своём: «Не должен, дескать, Илья Ильич, да и только, и денег она никаких ему не давала».