Вера мельком оглядела общество, кое-где сказала две-три фразы, пожала руки некоторым девицам, которые уперли глаза в ее платье и пелеринку, равнодушно улыбнулась дамам и села на стул у печки.
Чиновники охорашивались, Нил Андреич с удовольствием чмокнул ее в руку, девицы не спускали с нее глаз.
Марфинька не сидела на месте: она то нальет вина кому-нибудь, то попотчует закуской или старается занять разговором своих приятельниц.
— Вера Васильевна! — сказал Нил Андреич, — заступитесь вы, красавица моя, за меня!
— Разве вас обижают?
— Как же не обижают! Далила… нет — Пелагея Карповна.
— Impertinent![102]— Нахал! (фр.) — громким шепотом сказала Крицкая, поднимаясь с места и направляясь к двери.
— Куда, Полина Карповна: а пирога? Марфинька, удержи! Полина Карповна! — останавливала Татьяна Марковна.
— Нет, нет, Татьяна Марковна: я всегда рада и благодарна вам, — уже в зале говорила Крицкая, — но с таким грубияном никогда не буду, ни у вас, нигде… Если б покойный муж был жив, он бы не смел…
— Ну, не сердитесь на старика: он не от злого сердца; он почтенный такой…