— Что за дело до имени!
— Имя, имя? Кто писал письмо? — говорил он с дрожью в голосе.
— Никто! Я выдумала, я никого не люблю, письмо от попадьи! — равнодушно сказала она, глядя на него, как он в волнении глядел на нее воспаленными глазами, и ее глаза мало-помалу теряли свой темный бархатный отлив, светлели и наконец стали прозрачны. Из них пропала мысль, всё, что в ней происходило, и прочесть в них было нечего.
— Говори, ради Бога, не оставляй меня на этом обрыве: правду, одну правду — и я выкарабкаюсь, малейшая ложь — и я упаду!
— Послушайте, брат: не играете ли вы со мной в какую-то тонкую игру?..
— Ей-богу, не знаю: если это игра, так она похожа на ту, когда человек ставит последний грош на карту, а другой рукой щупает пистолет в кармане. Дай руку, тронь сердце, пульс и скажи, как называется эта игра? Хочешь прекратить пытку: скажи всю правду — и страсти нет, я покоен, буду сам смеяться с тобой и уезжаю завтра же. Я шел, чтоб сказать тебе это…
— Вы не только эгоист, но вы и деспот, брат: я лишь открыла рот, сказала, что люблю — чтоб испытать вас, а вы — посмотрите, что с вами сделалось: грозно сдвинули брови и приступили к допросу. Вы, развитой ум, homme blasé, grand cœur,[112]человек многоопытный, великодушный (фр.). рыцарь свободы — стыдитесь! Нет, я вижу, вы не годитесь и в друзья! Ну, если я люблю, — решительно прибавила она, понижая голос и закрывая окно, — тогда что?
— Ничего! — сказал он покойным голосом.
Она глядела на него с удивлением: в самом деле — ничего.
— Ты видишь действие доверия, — продолжал он, — я покоен, во мне всё молчит, надежды все, как мухи, умирают…