— Всё.
— И этот сон хорош: и тут поэзия!
— Я не вижу обыкновенно снов или забываю их, — сказала она, — а сегодня у меня был озноб: вот вам и поэзия!
— Да ведь всё дело в ознобе и жаре: худо, когда ни того ни другого нет.
— А вы, братец? теперь вам говорить! — напомнила ему Марфинька.
— Вообразите, я всю ночь летал.
— Как летали?
— Так: будто крылья явились.
— Это бывает к росту, — сказала бабушка, — кажется, тебе уж некстати бы…
— Я сначала попробовал полететь по комнате, — продолжал он, — отлично! Вы все сидите в зале, на стульях, а я, как муха, под потолок залетел. Вы на меня кричать, пуще всех бабушка. Она даже велела Якову ткнуть меня половой щеткой, но я пробил головой окно, вылетел и взвился над рощей… Какая прелесть, какое новое, чудесное ощущение! Сердце бьется, кровь замирает, глаза видят далеко. Я то поднимусь, то опущусь — и, когда однажды поднялся очень высоко, вдруг вижу, из-за куста в меня целится из ружья Марк…