Она прижала его голову к своей груди, крепко поцеловала ее и положила на нее руку.
— Прими мое благословение, — сказала она, — и передай им… Марфиньке и… ей, — бедной моей Вере… слышишь, и ей!..
— Бабушка! — говорил он, заливаясь слезами и целуя у ней руку.
Она вырвала руку и пошла дальше блуждать в кустах, по берегу, по полю.
«У верующей души есть свое царство! — думал Райский, глядя ей вслед и утирая слезы, — только она умеет так страдать за всё, что любит, и так любить, и так искупать свои и чужие заблуждения!»
Вера была не в лучшем положении. Райский поспешил передать ей разговор с бабушкой, — и когда, на другой день, она, бледная, измученная, утром рано послала за ним и спросила: «Что бабушка?» — он вместо ответа указал ей на Татьяну Марковну, как она шла по саду и по аллеям в поле.
Вера бросилась к окнам и жадно вглядывалась в это странствие бабушки с ношей «беды». Она успела мельком уловить выражение на ее лице и упала в ужасе сама на пол, потом встала, бегая от окна к окну, складывая вместе руки и простирая их, как в мольбе, вслед бабушке.
Она сама ходила как дикая по большим запущенным залам старого дома, отворяя и затворяя за собой двери, бросаясь на старинные канапе, наталкиваясь на мебель.
Она рвалась к бабушке и останавливалась в ужасе: показаться ей на глаза значило, может быть, убить ее.
Настала настоящая казнь Веры. Она теперь только почувствовала, как глубоко вонзился нож и в ее, и в чужую, но близкую ей жизнь, видя, как страдает за нее эта трагическая старуха, недавно еще счастливая, а теперь оборванная, желтая, изможденная, мучающаяся за чужое преступление чужою казнью.