Иван. Что ты, дедушка Степан, разве возможно их не бить? Первое дело – без этого он не вырастет, а второе дело – ежели его не бить, он тебя почитать не ста «нет… Не оченно чтобы бить, а так потрепать инный раз – это оченно им в пользу.
Дедушка Степан. Стало быть, ты слов не умеешь, коли малого ребенка бьешь…
Иван. Да я не бью, мне, примерно, все одно, только словно бы без этого невозможно… Нас тоже лупили порядочно… В фолеторы[25] меня махонького взяли, так, бывало, кучер тебя прибьет, да дворецкий тебе накладет… а в трактир-то в ученье отдали, там пять годов сряду били… Оченно уж раз мне пришлось, пошел хозяину жаловаться, так меня сейчас за бунтовство в часть отправили; да чуть было на поселенье не сослали, целый день у хозяина в ногах валялся…
Собака бросается за птичкой.
Еси сюда, подлая!.. Убью!..
Дедушка Степан. Хорошего мало, милый человек.
Иван. Ну, постой! Так будем говорить: наше дело простецкое, а по купечеству теперича не к нам их, к мужикам, приравнять, – теперича я на фабрику к купцу Гладкову дичь представляю, к механику, к англичанину, так вот я тебе что скажу: так этот купец своих'детей жучит, что лучше требовать нельзя. А купец значительный, дочь у его за полковником… Значит, следует.
Дедушка Степан. Бьет шибко, а дети все пьяницы вышли.
Иван. Пьяницы как есть, это что говорить… Пьяницы настоящие. Намедни было фабрику пьяные сожгли… а Семен Митрич вот из этого самого ружья у тешилов-ского мужичка лошадь застрелил. Блажной!.. Опух теперь весь, и хозяйка от его сбежала, в Москве путается…;
Раздается выстрел.