Станиславский просмотрел всю картину, попросил начать ее еще раз сначала и, как только открылся во второй раз занавес, постучал по столу, останавливая этим знаком репетицию.
— О чем вы плачете, Ангелина Осиповна? — спросил он Степанову — Генриэтту.
— Я не плачу, Константин Сергеевич.
— Нет, плачете. Весь, ваш вид выражает мировую скорбь. Дальше мне уж будет за вами неинтересно следить. Вы уже в первые тридцать секунд «отплакали» всю роль. Сначала.
Степанова решила сидеть у окна, вышивать и напевать что-то про себя… и тут же репетиция опять остановилась.
— Это что еще за оперетта? О чем это вы распелись?
— Константин Сергеевич, но как же быть: и плакать нельзя и петь нельзя…
— Между «форте» и «пиано» есть тысячи промежуточных нот. Не садитесь сразу у окна в позу белошвейки-гризетки с Монмартра. Убирайте комнату, снимите наколку и кокетливый передник. Мойте пол в своей комнатке… Дайте Степановой лоханку и тряпку!
— Но ведь сейчас придет Роже, а я буду в таком виде…
— Вот! Вот он, самый ужасный штамп! Через полминуты должна начаться любовная сцена, и героиня уже в наколочке и с цветочками в волосах напевает за пяльцами! Ужасно!