— Константин Сергеевич, но ведь и в жизни, когда готовишься встретиться с кем-нибудь, всегда одеваешься получше, причесываешься…
К. С. И как раз в эту минуту-то он и входит в комнату или звонит в дверь. И начинается самое интересное… как успеть и доодеться, и открыть дверь, и сделать еще тысячу дел, которые были намечены к его приходу, а главное, нет ни секунды времени впасть в тот мещанский, гретхеновский[65] сентиментализм, которым так любят «сиропить» любовные свидания в театре, на сцене. Сейчас же мойте пол в комнате, а внутренне найдите то «нейтральное» состояние человека, когда у него много очередных дел и некогда думать о «высоких» чувствах, даже о пропавшей сестре!
Пришлось-таки актрисе мыть пол! Мы, зрители партера, этого не видели, так как парапет окна полностью закрывал от нас пол комнаты Генриэтты, но бельэтаж, возможно, и видел.
На сцену вышел Роже — Массальский и быстро стал подниматься по лестнице к двери комнаты Генриэтты.
— Вы куда пришли? — остановил его голос Станиславского из партера.
— На свидание к Генриэтте.
— А почему вы, когда идете, не поете еще «Торреадор, смелее в бой!..» Что за выход жен-премьера, душки-тенора? Вспомните, какое обстоятельство предшествовало вашему приходу сюда: разговор с отцом, матерью… А если за вами следят?
— Вы совершенно правы, Константин Сергеевич… — и Массальский, не дожидаясь предложения К. С. начать сцену сначала, по собственной инициативе скрылся за кулисами.
Он вышел на сцену очень осторожно, оглянулся во все стороны перед тем, как войти в калитку палисадника Генриэтты. Быстро проскочил внутрь и прижался к стене, прежде чем вбежать по лестнице.
— Он что, жулик? Или Риголетто, прокрадывающийся в свой собственный дом к Джулии, — последовал новый отзыв из зала на его действия. — Это все штампы. Один штамп любовного выхода, другой «таинственного». Это все чепуха. Соберитесь с мыслями, вспомните, как у вас «течет день»[66] сегодня, и приходите-ка еще раз.