Он взял его за ногу и потянул к себе.
- А, ты уснул, Филипп? Ну... спи! Покойной ночи... Завтра я всё это разъясню тебе и ты убедишься, что ничего не надо запрещать себе... А теперь спи... если ты не умер...
Он вышел, сопровождаемый молчанием, и, придя к своим, объявил:
- Уснул... или умер... Не знаю... Я н-немножко пьян...
Тяп`а ещё более согнулся, осеняя свою грудь крестным знамением. Мартьянов молча поёжился и лёг на землю. Объедок стал быстро возиться на земле, вполголоса, злым и тоскливым тоном говоря:
- Чёрт вас всех возьми!.. Ну, умер! Ну, что же? Меня-то... мне зачем знать это? Зачем мне об этом рассказывать? Придёт время - я сам умру... не хуже его... Не хуже я других.
- Это верно! - громко говорил ротмистр, грузно опускаясь на землю. Придёт время, и все мы умрём не хуже других... ха-ха! Как мы проживём... это пустяки! Но мы умрём - как все. В этом - цель жизни, верьте моему слову. Ибо человек живёт, чтоб умереть. И умирает... И если это так - не всё ли равно, как он жил? Мартьянов, я прав? Выпьем же ещё... и ещё, пока живы...
Накрапывал дождь. Густая, душная тьма покрывала фигуры людей, валявшиеся на земле, скомканные сном или опьянением. Полоса света, исходившая из ночлежки, побледнев, задрожала и вдруг исчезла. Очевидно, лампу задул ветер или в ней догорел керосин. Падая на железную крышу ночлежки, капли дождя стучали робко и нерешительно. С горы из города неслись унылые, редкие удары в колокол - сторожили церковь.
Медный звук, слетая с колокольни, тихо плыл во тьме и медленно замирал в ней, но раньше, чем тьма успевала заглушить его последнюю, трепетно вздыхавшую ноту, рождался другой удар, и снова в тишине ночи разносился меланхолический вздох металла.
Наутро первым проснулся Тяп`а.