Но Тиунов сам понял опасность; решительно дёрнув головой кверху, он спокойно начал:
— Ладно, скажу я вам некоторые краткие мысли и как они дошли до моего разума. Будучи в Москве, был я, промежду прочим, торговцем — продавал подовые пироги…[5]
И начал подробно рассказывать о каком-то иконописце, вдовом человеке, который весь свой заработок тратил на подаяние арестантам. Говорил гладко, но вяло и неинтересно, осторожно выбирал слова и словно боялся сказать нечто важное, что люди ещё не могут оценить и недостойны знать. Посматривал на всех скучно, и глуховатый голос его звучал подзадоривающе лениво.
— Ты однако меня не дразни! — сказал Вавила сквозь зубы. — Я кроткий, но коли что-нибудь против меня — сержусь я тогда!
Кривой помолчал, потом строго воззрился на него и вдруг спросил:
— Ты — кто?
— Я?
— Да, ты.
Озадаченный вопросом, Бурмистров улыбнулся, оглядел всех и натянуто захохотал.
— Ты — мещанин? — спокойно и с угрозою вновь спросил кривой.