Медведева. Разве такая она была? Спокойная, крепкая, весёлая! Бывало — целый день смеётся, поёт…
Мастаков. Мне казалось, что у него очень развито чувство человеческого достоинства и он… не станет…
Медведева. Не станет! Как же! Эдакий-то самолюб да стеснялся бы? Он же первое лицо на свете… ведь из его речей выходит, что когда он помрёт — и мир весь помереть должен, и солнце погаснет… вишь какой лакомый! Да ещё целует её иной раз, о господи! Вдруг заразит, а? Ведь это что же? За что?
Самоквасов (рычит). Это… я вам скажу… это уж я не знаю…
Медведева. Ну, батюшка, тоже и все вы, мужчинки, хороши…
Елена (предостерегая). Не слишком ли жёстко говорите вы? (Указывает глазами на Самоквасова.)
Медведева (изменяя тон). Да. Забылась, пожалуй. Мать! Не за себя ожесточаюсь — за дочь… мне что себя жалеть? А дитя своё я обязана хранить… и больно мне видеть, как отравляют душу её смертной тоской… да!
Самоквасов (Мастакову). Вот положение, а? Вот — как тут, что вы скажете? (Взволнованно отходит прочь.)
Мастаков (негромко). Не смеет умирающий тащить в свою могилу живого…
Самоквасов. А вот видите — тащит! Ненавижу я этого Васю. Иронический он человек, но — ничтожный!