Софья. Нет, будем правдивы. Мы знаем, что газеты не клевещут…
Яков. Ах, Соня… Это, должно быть, страшно трудно — остаться честным, имея пятерых детей…
Софья. Не говори так! Ты сам себе не веришь…
Яков (сконфужен). Всё против человека в нашем обществе, вот что я хотел сказать! Невозможно быть самим собой…
Софья (всё время ходит по комнате, сняла цветы с головы няньки, бросила их в угол). Человека, имеющего пятерых детей, мы знаем лучше газет. Нам известно, что этот человек кутила и развратник; он устроил игорный дом рядом с комнатами, где спали его дети. Какие женщины бывали у него! Он оскорблял свою жену непрерывно десять лет — сколько любовниц имел он! Разве не он развратил Александра? А почему я не умела помешать этому? Он пьяный уронил Любу на пол, сделал её уродом — как я могла допустить? Поздно думать об этом? Поздно, да, я знаю…
Яков (качая головой). Как ты ошиблась однажды…
Софья. Я это знаю… Ты — мягок… да, с тобой было бы спокойнее жить… Ты честный человек. Мне было тридцать пять лет, когда я догадалась об этом, а Любе уж было десять. Десять лет я не думала о тебе… забыла про тебя и вспомнила в год, когда Иван, помещик, дворянин, — пошёл служить в полицию. Ты застрелился бы, но — не пошёл! И вот десять лет пытки и унижений и для меня и для него… Как он быстро развратился, прогнил… Когда в него стреляли — мне стало жалко его, я готова была простить ему всё, что можно… Но он вёл себя так унизительно, трусливо…
(Из столовой идёт доктор Лещ, человек средних лет, с больным жёлтым лицом. Он шагает осторожно, прислушивается, предупредительно кашляет.)
Лещ. Если помешал — приношу извинения! Вам сказала Надя о том, что подозреваемый в покушении заболел?
Софья. А зачем я должна знать это?