Глинкин (вздохнув). Всё-таки ты для себя стараешься…
Клавдия (вынув из кармана деньги, считает). Я — не монахиня. Это монахини не для себя живут, да и то… (Задумалась, закрыла глаза.) Как замечательно в кинематографе было! До слёз хорошо! Какое он сделал изумительное лицо, узнав, что жена изменяет ему! Какая страшная печаль была в его глазах! И губы — дрожат, дрожат… ах!.. (Глубоко вздохнула, стоит, заломив руки за шею, мечтательно улыбаясь.) Великий талант нужен для того, чтоб люди поняли без слов, как ты страдаешь…
Глинкин (с досадой). Это — вздор… Страдать — просто…
Клавдия (горячо). Ну, уж нет! Бездарный артист, как бы ни страдал, а плакать не заставит. Удивительно это — кинематограф! До него — настоящего искусства и не было.
Глинкин. А — романы? Забыла?
Клавдия. Роман — неделю сосёшь, а тут — полтора часа, и — готово, сыта по горло. (Пауза.) Где это — женщины наши? Разогнали всех старики…
Глинкин. Женщины должны быть дома, это — домашние животные.
Клавдия (презрительно). Пошутил! Эх ты… (Подошла к двери, прислушивается.)
Наташа (сбегая один марш лестницы). Клавдия, принеси льду с погреба, — скорей… (Исчезает.)
Клавдия. Что ещё там? (Уходит в кухню.)