Сама она живет не спеша, руки ее двигаются только от локтей до кисти, а локти крепко прижаты к бокам. От нее исходит спиртной запах горячего хлеба.
Старик Гоголев, заикаясь от восторга, хвалит красоту женщины — точно дьячок акафист читает, она слушает, благосклонно улыбаясь, а когда он запутается в словах — она говорит о себе:
— А в девицах мы вовсе некрасивой были, это всё от женской жизни прибавилось нам. К тридцати годам сделались мы такой примечательной, что даже дворяне интересовались, один уездный предводитель коляску с парой лошадей обещали…
Капендюхин, выпивший, встрепанный, смотрит на нее ненавидящим взглядом и грубо спрашивает:
— Это — за что же обещал?
— За любовь нашу, конешно, — объясняет гостья.
— Любовь, — бормочет Капендюхин, смущаясь, — какая там любовь?
— Вы, такой прекрасный молодец, очень хорошо знаете про любовь, — говорит женщина просто.
Мастерская трясется от хохота, а Ситанов ворчит Капендюхину:
— Дура, коли не хуже! Эдакую можно любить только от великой тоски, как всем известно…