Да, роль героя — обязывает. На святках Лютов стал уговаривать Платона:
— Ты — храбрый, будь другом, помоги мне и одному телеграфисту избить певчего, а? Он, певчий, несильный, мы бы и вдвоем вздули его, да у нас смелости не хватает. Помоги, а?
Платону не хотелось бить певчего, но он понимал, что, отказав Лютову, потеряет в его глазах, и что некое чувство, подобное самоуважению, обязывает его помочь Лютову.
— Хорошо, — сказал он, — только я палку возьму.
Певчий, действительно, оказался тощеньким человечком, курносым, с рыжими усиками в стрелку, очень похожим на таракана-пруссака. Он был до смешного близорук; для того, чтоб поймать на столе ресторана стакан пива, он, прищурясь, откидывался на спинку стула и все-таки протягивал руку осторожно, как слепой.
— Первый тенор, солист, Дробятин, — рекомендовал он себя Платону. На указательном пальце его правой руки блестел тяжелый перстень с рубином, — Платон сразу понял, что перстень «нового золота», а рубин — стекло. Держался первый тенор пренебрежительно, зачем-то часто трогал булавку с красным камешком, воткнутую в его голубой галстух, а близорукостью своей надоедливо хвастался.
— Доктора говорят, что я замечательно близорук, аб-со-лю-тно, говорят они, а уж если аб-со-лю-тно, то больше желать нечего. Я перебил неисчислимое число посуды. Лицо ваше, Еремин, для меня смутное пятно и больше ничего.
— Это всякий может, — задорно говорил Лютов, сильно выпив для храбрости, и подмигивал Платону, толкая под столом ногу его.
Платон видел, что певчий безобидный хвастун, жалел его: за что он будет бить такого человека?
— А где телеграфист? — строго спросил он Лютова. — Лютов сконфуженно ответил, что телеграфист пьян и не мог притти.