— Аристократа гнешь из себя, — говорил он.
Непонимание обижало Платона, но все же было утешительно подмечать, что все люди стали смотреть на него внимательнее чем прежде, говорят с ним осторожней, а Лютов явно завидовал его жестам и манерам.
Ананий все чаще, забывая смигнуть лупу из глаза, сидел, опустив руки на колена и молча думал над чем-то полчаса, час.
— М-да-а, — мычал он и расплывался в кресле. Иногда он несколько минут гонял пальцем по столу часовое стекло или играл колесиками как маленький; иногда, стоя пред умывальником, писал что-то пальцем на воде, в тазу. Платон ревниво наблюдал за ним, пытаясь понять — что это: подражает ли хозяин ему или же, хирея, становится слабоумен? Вторая догадка оказалась ближе к правде, Ананий окончательно ослабел, обмяк и, виновато улыбаясь, сказал:
— Вот и того… вообще. Напиши письмо сестре: умираю, приехала бы. Неприятнейшая баба.
— Хм, — сказал доктор, приглашенный Платоном и, сунув руки в карманы, добавил: — Да, надо лежать, а мы посмотрим.
В магазине он спросил Платона:
— Вы — сын?
— Да, но не его.
Доктор удивленно мигнул, взял рубль и ушел, сказав: