Он остановился, схватившись за перила, глядя вверх, на чьи-то черные ноги. — Может-быть Агат потому и уехал, что я — пьяный, со мной нельзя говорить о серьезном.
— Мне — Клаву, — сказал он толстой, черной женщине, с крупными янтарями на груди.
— Клавдия, — крикнула она так пронзительно, что Платон пошатнулся.
— Содовой воды тоже, — сказал он икнув оттого, что много съел рахат-лукума, потом пробормотал, усмехаясь.
— Клава, халва…
Коричневая стена пред ним раздалась, распахнулась, как шуба, из нее обнажилась девица, подхватила Платона под руку и повела его куда-то, вкусно говоря:
— Какой беленький, мохнатенький! Выпил?
— Ух, — сказал Платон, чувствуя во рту вкус меди.
— Пересолил душеньку?
Платон засмеялся: забавно сказала она о пересоленной душе; душа — не рыба, а, наверное, похожа на херувима: головка с крыльями и больше ничего.