— Ты что больно ласкова с Тихоном? — не раз допытывался он, жена отвечала:
— Уж очень он прижился к нам.
Если б дворник имел друзей, ходил куда-нибудь, — можно было бы думать, что он сектант; за последние года появилось много разных сектантов. Но приятелей у Тихона, кроме Серафима-плотника, не было, он охотно посещал церковь, молился истово, но всегда почему-то некрасиво открыв рот, точно готовясь закричать. Порою, взглянув в мерцающие глаза дворника, Артамонов хмурился, ему казалось, что в этих жидких глазах затаена угроза, он ощущал желание схватить мужика за ворот, встряхнуть его:
«Ну, говори!»
Но зрачки Тихона таяли, расплывались, и каменное спокойствие его скуластого лица подавляло тревогу Петра. Когда был жив Антон-дурак, он нередко торчал в сторожке дворника или, по вечерам, сидел с ним у ворот на скамье, и Тихон допрашивал безумного:
— Ты не болтай зря, ты подумай и объясни: куятыр — это кто?
— Каямас, — радостно взвизгивал Антон и запевал:
Хиристос воскиресе, воскиресе…
— Постой!
Кибитка потерял колесо…