Автор этих строк имеет некоторое представление о том, как плетут рогожи, и сомневается в том, что есть рогожи размера, необходимого для упаковки трёх человек в одну. Это, разумеется, мелочь — рогожи, но такие мелочи весьма и всегда характерны для «внепартийных» обличителей и правдолюбов. Утверждая свою правду, правдолюб никогда не стесняется солгать. В заключение своего письма гуманный старичок взывает о «выполнении обещания о правдивом и беспристрастном освещении жизни». Редакция может только повторить сказанное выше: она ставит целью своей освещение жизни «за рубежом». её цель — показать читателям, что 'Европа, Америка и вообще зарубежная жизнь вовсе не протекает в условиях очаровательного благополучия, в нежной и взаимной любви фабрикантов и рабочих, помещиков и крестьян, служащих и хозяев, вообще — в мирном благоденствии и неугасимой радости. Редакция охотно будет освещать положительные явления зарубежной жизни в областях науки, техники, искусства. Редакция хорошо видит, что пока ей ещё не удаётся делать своё дело с должной полнотой и в формах, достаточно совершенных.
Но редакция не обещает гуманному старичку беспристрастия в освещении бытовых и политических условий за рубежом. Беспристрастие — это бесстрастие. Мы — люди страстные, мы страстно ненавидим, и мы будем пристрастны — с тем нас и берите! Внепартийные, да и партийные старички, в возрасте от восемнадцати до семидесяти лет и выше, могут вполне удовлетворить свою жажду правды из нашей ежедневной прессы, где правда советской действительности освещается страстно и беспощадно. Мы знаем, что эта страстная беспощадность обличения лентяев, саботажников, шкурников, халтурщиков, дураков, пошляков и прочих уродов омолаживает старичков всех возрастов; знаем, что они, читая о неполадках и ошибках, о глупостях и подлостях, ликуют и пляшут на краю своих могил. Но мы знаем также, что наши достижения неизмеримо значительнее наших недостатков и что основное, величайшее достижение — это именно «концентрированная энергия», способная творить чудеса.
Возраст свой старичок значительно сократил, ему не шестьдесят с половиной лет, он гораздо старше, он даже чудовищно стар. Он — не одинок и как «тип» относится к племени тех старичков, о которых в 1583 году неаполитанец Джордано Бруно писал:
«Что за мир и согласие предлагают они бедным народам? Не хотят ли, не мечтают ли, что весь мир, согласившись с их злостным и надменнейшим невежеством, успокоит их лукавую совесть, тогда как сами они не хотят подчиниться справедливому учению?»
За эти и многие другие слова в таком духе, написанные Бруно в его книгах «Изгнание торжествующего зверя» и «О героическом восторге», старички держали Джордано Бруно семь лет в тюрьме, а затем сожгли его живым на костре. И один из старичков, кардинал Гаспар Шопп, проводил Бруно такими словами:
«Так он был сожжён, погибнув жалкой смертью, думаю — теперь отправился в другие миры, что сам навыдумывал себе, рассказать там, как расправляются римляне с нечестивцами.»
Как видите — за четыреста лет до наших дней старички были такими же изуверами и пакостниками, каковы они и по сей день. И так же, как кардинал Шопп радовался убийству Джордано Бруно, современные нам старички ликуют по поводу убийства Жореса, Либкнехта, Розы Люксембург, Сакко и Ванцетти и множества других людей «героического восторга».
Чудовищное долголетие старичков — факт не только печальный, но и отвратительный, он говорит о том, как застоялась, омертвела жизнь, создавшая «старичков», как медленно изменяется «психика личности». Но вместе с этим этот факт говорит и о том, что личность становится всё более ничтожной, всё менее «влияющей и на ход истории». Этот процесс таяния личности отлично изображён европейской литературой; она, в целом, даёт яркий комментарии к истории роста, развития, а затем — истощения энергии буржуазного класса.
Художники слова создали ряд монументальных фигур лицемеров, ханжей, изуверов, фанатиков «наживы» и прочих столпов буржуазного мира. В наши дни все эти столпы измельчали до размеров какого-нибудь Бриана, Чемберлена и подобных им мастеров по ремонту курятника — буржуазного государства тож. Наши литературоведы сделали бы солидное и педагогически необходимое для молодёжи дело, написав ряд биографий литературных типов. Это были бы весьма интересные историйки вырождения личности. Очень удобно взять, например, тип Оливера Кромвеля и проследить на ряде фигур, ему подобных, снижение этого типа до миниатюрной фигурки Александра Керенского.
Бывшие «великие люди» — предки по крови нынешним старичкам, это неоспоримо. Но это нимало не увеличивает фигуру и значение нашего старичка, а только показывает, как микроскопически съёжились «великие».