Встарину существовала группа людей — канцеляристы. Слово «канцеляристы» — составлено из слов: «кане ч'ел'ария» — собака на воздухе, то есть у дверей, у ворот дома. Канцеляриста называли «чернильная душа». Умник не совсем похож на канцеляриста, душа у него книжная. Но он живёт тоже как бы где-то за воротами действительности и смотрит на неё из подворотни.
Умник прочитал, вероятно, не менее 16 тысяч книг по разным вопросам, и этот полумеханический труд усвоения чужих мыслей развил в нём уродливо преувеличенное мнение о силе и широте своего разума. Разумеется, я не стану отрицать за мешком права гордиться количеством зерна, которое насыпано в него. Но часто замечаешь, что чем шире объём знаний умника, — тем судорожнее и длинней кривая его колебаний.
Известны случаи, когда умник, отыскивая под себя удобное сиденье и двигаясь задом наперёд, доходит от марксизма до православного мракобесия и попадает из большевиков в церковные старосты.
Некоторые умники полагают, что именно в частой смене верований наиболее полно выявляется свобода мысли. В конце концов книги как будто не просвещают, а ослепляют умника, и частное хозяйство его души редко бывает благоустроенным.
Книги для него — источник противоречий, которые волнуют и терзают его гораздо сильнее, чем грозы, бури и ураганы социальной действительности. Действительность требует, чтоб книги отражали её рост и ход, но, становясь более бурной, насыщаясь энергией нового класса, его творчеством, она не очень церемонно считается с книгами, в которых отражён её вчерашний день. А умник хочет, чтоб действительность слушалась книг. Недавно один — из Ленинграда — совершенно серьёзно написал мне:
«Мы живём сейчас одной только политикой, но ведь политика есть только тактика государственного управления, государственной деятельности, за что и ответили перед лицом Революции царские министры и все занимавшие командные высоты. Чего же нам не хватает? У нас нет «быта». Отчего? Оттого, что быт есть следствие миросозерцания и этого миросозерцания у нас нет.»
«Оригинальность» этой мысли не исключительна; нет, это — весьма типическое «выявление» взгляда на жизнь из подворотни. Книгу умник ценит, книге он верит. Но если ему сказать, что в массах рабочих и крестьян Союза Советов спрос на книгу растёт с невероятной быстротой, что в 1927 году напечатано было 462 миллиона листов, а в 1930 уже 1365 миллионов — это не обрадует умника. Он скажет: «Издаются не те книги, они недостаточно объективны, и пишут их еретики, потому что материализм — учение еретическое и антикультурное».
Умник крепко убеждён, что без его мудрого участия в делах мира мир — погибнет, но участвовать он способен только посредством языкоблудия. Он вполне уверен, что всё знает и всё для него совершенно ясно. Книжность убила в нём чувство скромности и осторожность суждений, свойственную людям, которые, активно участвуя в строении жизни, относятся к ней внимательно и серьёзно: Он пишет откуда-нибудь, например, из Праги:
«Я хорошо знаю, что положение в России дошло до высшей точки неблагополучия.»
На самом деле он ничего не знает, потому что не хочет видеть того, что необходимо знать. Он совершенно не чувствует той высоты, до которой активизм рабочего класса и передового крестьянства поднял Союз Советов. О жизни 160 миллионов народа он судит как о жизни населения маленького уездного городка. С храбростью бесстыдника он утверждает: «непрерывка провалилась», не желая знать, что 66 процентов рабочих втянулись в непрерывную неделю и что это — факт огромнейшего политико-экономического значения и факт, революционизирующий быт.