— Это как так? — взревел Василий и, опершись руками о бочку, поднялся со своего места. — Я тебе говорю или нет? Что ты, собака, против отца рычишь? Забыл, что я могу с тобой сделать? Забыл ты?
Губы у него дрожали, лицо кривили судороги; две жилы вздулись на висках.
— Ничего я не забыл, — вполголоса сказал Яков, не глядя на отца. Ты-то все ли помнишь, гляди?
— Не твое дело учить меня! Разражу вдребезги…
Яков уклонился от руки отца, поднятой над его головой, и, стиснув зубы, заявил:
— Ты не тронь меня… Здесь не деревня.
— Молчать! Я тебе везде — отец!..
— Здесь в волости не выпорешь, нет ее здесь, волости-то, — усмехнулся Яков прямо в лицо ему и тоже медленно поднялся.
Василий, с налитыми кровью глазами, вытянув вперед шею, сжал кулаки и дышал в лицо сына горячим дыханием, смешанным с запахом водки; а Яков откинулся назад и зорко следил угрюмым взглядом за каждым движением отца, готовый отражать удары, наружно спокойный, но — весь в горячем поту. Между ними была бочка, служившая им столом.
— Не выпорю? — хрипло спросил Василий, изгибая спину, как кот, готовый прыгнуть.