Вот как!
— и быстро юркнул в дверь.
Артём выругался и оглянулся вокруг. В полутёмном, закопчённом и пахучем склепе осталось только трое людей — он, Каин против него и Савка за буфетом.
Лисьи глазки Савки встретились с тяжёлым взглядом Артёма, и длинное лицо его приняло выражение сладчайшего благочестия.
— Превосходно и великолепно поступил ты, Артём Михайлыч! — говорил он, поглаживая бороду. — Совсем по завету евангельскому… Как в притче о самарянине милосердном… Во гною и струпьях был Каин-то… А вот ты не побрезговал.
Артём слушал не его слова, а эхо их. Оно, отражаемое сводчатым потолком трактира, плавало в его пахучем воздухе и, густое такое, лезло в уши. Артём молчал и тихонько тряс головой, точно желая отогнать от себя эти звуки. А они всё плавали и вклёвывались в его уши, раздражая его. Было душно и скучно. Какая-то странная тяжесть легла на сердце Артёма.
Он упорно смотрел на Каина. Обжигаясь, дуя на блюдечко, еврей, наклонив голову, пил чай, и блюдечко тряслось в его руках. Иногда Артём ловил на своём лице скользкий взгляд Каина, и силачу от этого взгляда становилось ещё скучнее. Глухое чувство недовольства чем-то росло в его груди, глаза его темнели, он дико осматривался вокруг себя. В голове его, как жернова, ворочались думы без слов. Раньше они не посещали его, но вот во время болезни пришли. И не отходят…
Окна с железными решётками, в них льётся с улицы оглушающий шум. Тяжёлые массы камня висят над головой; липкий от грязи, покрытый сором кирпичный пол… И этот маленький, оборванный, запуганный человек… Сидит, дрожит, молчит… А в деревнях скоро косьба начнётся. Уже за рекой, против города, трава в лугах почти по пояс. И, когда оттуда пахнёт ветер, запахи приносит он заманчивые…
— Что ты молчишь, Каин? — недовольно заговорил Артём. — Али всё ещё боишься меня? Эх, растерянный ты человек!..
Каин поднял голову и странно закачал ею, а лицо у него было сконфуженное и жалкое.