— Много очень… и громко. Если бы тише…
— Да, пожалуй, тише было бы лучше…
Она с убеждением кивнула головой и сказала ещё:
— В Петербурге — вот где противно! А в деревне у нас тихо, тихо! Особенно ночью. Я очень любила ночью лежать и слушать. Слушаешь долго… долго, и ничего не слышно… точно и нет ничего на земле… и даже земли нет… Потом что-нибудь вдруг услышишь и вздрогнешь… Так очень хорошо…
Она закашлялась.
— Вам вредно говорить…
— Да, — просто сказала она, помолчала и тихонько, почти шопотом, сказала: — Мне всё вредно…
Я встал и ушёл от неё, боясь выдать пред ней скорбное волнение, охватившее меня.
С той поры, встречаясь, мы стали раскланиваться — она всегда кивала мне головкой и улыбалась, и с каждым днём в её улыбке всё менее было жизни.
Однажды, когда я пришёл в парк и искал её, я увидал безучастного господина, который шёл мне навстречу, держа девочку на руках.