— Перебьёт всех ещё… — прошептал Грызлов, беспокойно оглядываясь. Они боялись выйти из комнаты.
Лунёв стоял рядом с дверью, и нужно было идти мимо него. Он всё смеялся. Ему приятно было видеть, что эти люди боятся его; он замечал, что гостям не жалко Автономовых, что они с удовольствием стали бы всю ночь слушать его издевательства, если б не боялись его.
— Я не сумасшедший, — заговорил он, сурово сдвигая брови, — только вы погодите, постойте! Я вас не пущу никуда… а броситесь на меня — бить буду… насмерть… Я сильный…
Протянув свою длинную руку с большим, крепким кулаком на конце, он потряс им в воздухе и опустил руку.
— Скажите мне — что вы за люди? Зачем живёте? Крохоборы вы… сволочь какая-то…
— Ты! — крикнул Кирик. — Молчать!..
— Сам молчи! А я поговорю… Я вот смотрю на вас, — жрёте вы, пьёте, обманываете друг друга… никого не любите… чего вам надо? Я — порядочной жизни искал, чистой… нигде её нет! Только сам испортился… Хорошему человеку нельзя с вами жить. Вы хороших людей до смерти забиваете… Я вот — злой, сильный, да и то среди вас — как слабая кошка среди крыс в тёмном погребе… Вы — везде… и судите, и рядите, и законы ставите… Гады однако вы…
В это время телеграфист отскочил от стены, как мяч, и бросился вон из комнаты, проскользнув мимо Лунёва.
— Эх! упустил одного! — сказал Илья, усмехаясь.
— За полицией! — крикнул телеграфист.