— Господа-а! Я больше не могу! Отпустите… Это ваше семейное дело…
Но Автономов не слышал его голоса. Он прыгал пред Ильей, совал в него револьвером и орал:
— Каторга! Мы тебе покажем!..
— Да ведь и пистолетишко-то, чай, не заряжен? — спросил его Илья, равнодушно, усталыми глазами глядя на него. — Что ты бесишься? Я не ухожу… Некуда мне идти… Каторгой грозишь? Ну… каторга, так каторга…
— Антон, Антон! — раздавался громкий шёпот жены Травкина, — иди…
— Я не могу, матушка…
Она взяла его под руку. Рядом друг с другом они прошли мимо Ильи, наклонив головы. В соседней комнате рыдала Татьяна Власьевна, взвизгивая и захлёбываясь.
В груди Лунёва как-то вдруг выросла пустота — тёмная, холодная, а в ней, как тусклый месяц на осеннем небе, встал холодный вопрос: «А дальше что?»
— Вот и вся моя жизнь оборвалась! — сказал он задумчиво и негромко.
Автономов стоял пред ним и торжествуя вскрикивал: