Ванюшка укоризненно поглядел на товарища и покачал головой. Ему казалось, что теперь громко говорить при людях опасно, нехорошо, неловко.
— Налей-ка нам ещё по одной, — предложил Салакин.
Дверь кабака завизжала, и вошли ещё двое: один — старик, с большой седой бородой; другой — коренастый, большеголовый, в коротеньком, по колено, полушубке.
— Доброго здоровья, — сказал старик.
— Добро пожаловать, — ответил кабатчик и поглядел на Салакина.
— Чья лошадь? — кивая на дверь головой, спросил коренастый.
— Вот этих людей, — указывая пальцем на Салакина, медленно выговорил остроносый мужик.
— Наша, — подтвердил Салакин.
А Ванюшка слушал голоса, и у него замирало сердце от тревоги. Ему казалось, что здесь все люди говорят как-то особенно, слишком просто, как будто они всё знают, ничему не удивляются и чего-то ждут.
— Уедем, — шепнул он товарищу.