— Меня — редко бьют… Я говорю вообще, про всех!.. Арестанты дерутся… — страшно. И надзиратели их бьют… не всех… не всякого можно ударить! Но — которых можно бить — тех уж без жалости!
Он пугливо передёрнул плечами, оглянулся и, широко открыв красивые глаза, продолжал:
— А я — не могу этого видеть…
Стояли они за углом тюремной башни, около кучи сора, щебня и каких-то обломков дерева. Над ними медленно и важно двигались тёмные тучи, дул ветер и приносил откуда-то из города разбитые, разрозненные звуки…
— Извините меня, — тревожным шёпотом заговорил Офицеров, часто мигая глазами, точно он видел пред собой что-то ослепительно яркое, — извините, может, это — моя большая глупость…
— В чём дело? — понижая голос и волнуясь, быстро спросил юноша.
Офицеров подвинулся к нему и дрожащим голосом сказал:
— Это — насчёт бога… Вы — веруете?
Миша опустил голову и, не сразу, тихо ответил:
— Н-не знаю…