— А как же? Нельзя без того…
— И — очень?
— Н-не помню… в карцере месяц сидел, однако… потом, кажись, на суде ещё что-то дали… уж не помню я…
— Какая нелепость! — возмущённо воскликнул Миша. Тёмное лицо старика странно закачалось в окошке, и он, вздохнув или позёвывая, медленно проговорил:
— Н-да… неисправимая жизнь!
…В таких разговорах старик и юноша проводили часы, один равнодушный и холодный, другой — полный бессильного негодования и недоумения. Между ними крепко стояла окованная изъеденным ржавчиной железом толстая дверь, и сквозь маленькое отверстие в ней бессонный и болтливый тюремный житель заваливал душу юноши угрюмым хламом своих воспоминаний. Миша начинал чувствовать зарождение чего-то тяжёлого и тёмного внутри себя.
Однажды он спросил Офицерова:
— Послушайте — неужели вам здесь нравится?
— Ежели бы не дрались — ничего бы… — ответил рябой своим тихим, мягким голосом.
— Вас — бьют? Кто?