Бессемёнов. Не считал разов и не хочу считать. Но вижу одно — коли ты так являешься, значит, уважения к хозяину дома у тебя нет. Опять говорю: кто ты? Нищий, шантрапа, рвань коричневая… слыхал? Это — три! И — пошел вон!
Перчихин (ошеломленный). Василий Васильевич! За что? За какое…
Бессемёнов. Вон! Не финти…
Перчихин. Опомнись! Я ни в чем пред тобой…
Бессемёнов. Ну?! Ступай… а то…
Перчихин (уходя, с укором и сожалением). Эх, старик! Ну, и жаль мне тебя! Прощай!
(Бессемёнов, выпрямившись, молча, твердыми, тяжелыми шагами ходит по комнате, суровый, мрачный. Акулина Ивановна моет посуду, боязливо следя за мужем, руки у нее трясутся, губы что-то шепчут.)
Бессемёнов. Ты чего шипишь? Колдуешь, что ли…
Акулина Ивановна. Я молитву… молитву, отец…
Бессемёнов. Знаешь… не быть мне головой! Вижу, — не быть… Подлецы!