— Хорошо, мать! — вдруг решительно сказал Павел. — Давай, уберем все это…
Он сказал ей «мать» и «ты», как говорил только тогда, когда вставал ближе к ней. Она подвинулась к нему, заглянула в его лицо и тихонько спросила:
— Обидели тебя?
— Да! — ответил он. — Это тяжело! Лучше бы с ними…
Ей показалось, что у него на глазах слезы, и, желая утешить, смутно чувствуя его боль, она, вздохнув, сказала:
— Погоди, возьмут и тебя!..
— Возьмут! — отозвался он.
Помолчав, мать грустно заметила:
— Экий ты, Паша, суровый! Хоть бы ты когда-нибудь утешил меня! А то — я скажу страшно, а ты еще страшнее.
Он взглянул на нее, подошел и тихо проговорил: