— Смерть подходит ко мне медленно… неохотно… — не двигаясь и не открывая глаз, заговорил Егор. — Ей, видимо, немного жаль меня — такой был уживчивый парень…
— Ты бы молчал, Егор Иванович! — просила мать, тихонько поглаживая его руку.
— Подожди, замолчу…
Задыхаясь, произнося слова с напряжением, он продолжал, прерывая речь длинными паузами бессилия:
— Это превосходно, что вы с нами, — приятно видеть ваше лицо. Чем она кончит? — спрашиваю я себя. Грустно, когда подумаешь, что вас — как всех — ждет тюрьма и всякое свинство. Вы не боитесь тюрьмы?
— Нет! — просто ответила она.
— Ну да, конечно. А все-таки тюрьма — дрянь, это вот она искалечила меня. Говоря по совести — я не хочу умирать…
«Может, не умрешь еще!» — хотела сказать она, но, взглянув в его лицо, промолчала.
— Я бы мог еще работать… Но если нельзя работать, нечем жить и — глупо жить…
«Справедливо, а — не утешает!» — невольно вспомнила мать слова Андрея и тяжело вздохнула. Она очень устала за день, ей хотелось есть. Однотонный влажный шепот больного, наполняя комнату, беспомощно ползал по гладким стенам. Вершины лип за окном были подобны низко опустившимся тучам и удивляли своей печальной чернотой. Все странно замирало в сумрачной неподвижности, в унылом ожидании ночи.