— Как мне нехорошо! — сказал Егор и, закрыв глаза, умолк.
— Усни! — посоветовала мать. — Может быть, лучше будет.
Потом прислушалась к его дыханию, оглянулась, просидела несколько минут неподвижно, охваченная холодной печалью, и задремала.
Осторожный шум у двери разбудил ее, — вздрогнув, она увидела открытые глаза Егора.
— Заснула, прости! — тихонько сказала она.
— И ты прости… — повторил он тоже тихо. В окно смотрел вечерний сумрак, мутный холод давил глаза, все странно потускнело, лицо больного стало темным. Раздался шорох и голос Людмилы:
— Сидят в темноте и шепчутся. Где же здесь кнопка?
Комната вдруг вся налилась белым, неласковым светом. Среди нее стояла Людмила, вся черная, высокая, прямая.
Егор сильно вздрогнул всем телом, поднял руку к груди.
— Что? — вскрикнула Людмила, подбегая к нему. Он смотрел на мать остановившимися глазами, и теперь они казались большими и странно яркими.