— Матвеюшка, гляди на неё, колдунью!
Был заре-езан милый тёмной ночью…
А и неизвестныим ножом…
Любка, качаясь на лавке, завыла голодной волчихой:
Ой, груди вскры-ыты, рёбрышки побиты…
Белы ручки все-то во крови…
Мокей хотел встать на ноги, но встал на четвереньки, хрипя:
Эх, был разбойник — стал покойник…
Эти кошмарные люди, речи, песни провожали Кожемякина всю дорогу от Балымер до города; он возвращался домой ночью, тихонько, полубольной с непривычного похмелья и подавленный угрюмым стыдом.
«Веселье тоже! — думалось ему. — И всегда это так, — слезой какой-то кислой подмочено всё — и песни и пляс. Не столько веселье, сколько просто шум да крик, — дай покричу, что будет?»