— Всякому, вообще…
Кожемякину хотелось пить, но он не решался ни позвать Тиунова к себе, ни проститься с ним. Незаметно вышли за ограду и тихо спускались сквозь рощу по гладко мощёной дороге на берег реки, к монастырской белой пристани. Кривой говорил интересно и как бы играя на разные голоса, точно за пятерых: то задумчиво и со вздохами, то бодро и крепко выдвигая некоторые слова высоким, подзадоривающим тенорком, и вдруг — густо, ласково. И всегда, во всех его словах прикрыто, но заметно звучала усмешка, ещё более возбуждавшая интерес к нему.
— Узнали старца-то?
— Нет. А — кто он?
— Наш, окуровский…
Кожемякину это показалось неприятным и неверным, он переспросил:
— Окуровский?
— Обязательно — наш! Ипполита Воеводина — знавали?
— Слыхал.
— А я его ещё офицером помню, — ловкий воин был! Вон куда приметнуло!