— Вот, видишь, — говорил он, — народился добрый-то народ!
— Есть, есть! — согласно кивая головой, ответил татарин. — Пошёл молодой — бульно хорош людя!
— Любовь-то, а?
Татарин открыл рот и засмеялся прежним своим смехом, добродушным и весёлым.
— Русский баба — самый лучший!
Осторожно открыв дверь, на пороге встала Люба, с головой окутанная в старую, рваную шаль, и тревожно крикнула:
— Зачем вы встали?
— А вот — встал да и встал! — озорниковато ответил Кожемякин.
Шакир снова засмеялся, согнувшись колесом, упираясь руками в колени, встряхивая головою. Девушка, медленно распутывая шаль, осторожно подвигалась к окну, от неё веяло бодрым холодом, на ресницах блестели капельки растаявшего инея, лицо горело румянцем, но глаза её припухли и смотрели печально.
— Ты — что? — заботливо спросил старик.