Ему был приятен этот протестующий крик. Чувствуя, что нужно ещё что-нибудь сказать о Хряпове, он задумался, разглядывая её побледневшее лицо и увлаженные глаза, недоуменно
смотревшие в окно. Но думалось ему не о Хряпове, а о ней.
— Как трудно он… — заговорила Люба тихонько.
— Умирал, — подсказал Кожемякин.
— Да. Ужасно!
Она пугливо взглянула в глаза старика и заговорила свободнее.
— Помните — он любил говорить: «Это я шучу»? Последний раз он сказал это около полуночи и потом вскоре — сразу начал биться, кричать: «Уберите, отодвиньте!» Это было страшно даже…
— Что — уберите? — спросил Кожемякин.
— Не знаю. Ваня стал выносить разные вещи и мебель выдвигать…
— Плачет Иван-то?