- А что бабы у них бреются - это враки. Я - глядел: приподнимешь штыком подол у которой убитой - всё как следует. Баба, всё больше, - сухая и хоша козлом пахнет, ну - ничего всё-таки...
- Страшно на войне?
- Не знаю. Другие, которые в сражениях бывали, говорят - страшно. Текинец - злой очень и - не даётся. Ну, я этого тоже не знаю, я всё в лезерве был, наша рота в самую штурму не ходила, а, лёжа на песочке, издаля пуцала. В лезерве - не страшно, а просто - тяжело очень. Там - сплошь песок, и - нельзя понять, из-за чего драка затеялась? Диви бы хорошая земля, ну, тогда, конечно, есть интерес отнять. А то - голым-голо! Рек тоже не полагается, а - жарища, и до смерти пить охота. Многие даже и помирали от жадьбы к воде. Растёт там, братец мой, вроде проса, называется - джугара, пища противная на вкус и обманная, - сколько хочешь ешь, сыт не будешь.
Рассказывает он нудно и бесцветно, с большими паузами, как будто ему тяжело вспоминать пережитое или он думает всегда не о том, что говорит. И, рассказывая, он никогда не смотрит в лицо собеседника - глаза его виновато опущены.
Тяжёлый, нездорово полный, он весь налит каким-то мутным недовольством, ленивым отрицанием.
- Это всё земли неудобные для жилья, - говорит он, оглядываясь вокруг, - это для безделья земли. Тут и делать ничего не охота, просто - живёшь разинув глаза, вроде пьяного. Жара. Духи-запахи, всё одно как аптека або лазарет...
В этой жаре он, как очарованный, бродит, кружится восьмой год.
- Ты бы шёл домой, в Рязань, - сказал я ему однажды.
- Ну, там делать мне тоже нечего осталось,- странно расставляя слова, сказал он сквозь зубы.
Я заметил его в Армавире, на станции, где он, багровый с натуги, дико вытаращив глаза, топал ногами, как лошадь, и, взвизгивая, орал на двух греков: