Мне понятно раздражение солдата, - назойливое, однотонное пение старика не к месту здесь, где всё поёт само для себя так славно, что не хочется слышать ничего, кроме мягкого шороха леса, звона реки. Но особенно неуместными кажутся слова: финик, менонит...
Солдат не нравится мне, он тоже чему-то мешает. Это человек средних лет, коренастый, квадратный, обесцвеченный солнцем. Его полинявшие глаза смотрят с плоского лица невесело, смущённо. Нельзя понять - что он любит, чего ищет? Обойдя весь Кавказ кругом от Хасав-Юрта до Новороссийска и от Батума до Дербента, трижды перевалив через хребет по Грузинской, Осетинской дорогам и по Дагестану, он говорит, неодобрительно усмехаясь:
- Нагромоздил господь...
- Не нравится?
- Да - на что это? Лишнее всё...
Медленно ворочая жилистой шеей, он оглядывается, добавляя:
- И леса не такие.
Калужанин, он служил в Ташкенте, дрался с текинцами, был ранен камнем в голову, - рассказывает он об этом, виновато усмехаясь, опустив стеклянные глаза:
- Досадно сказать - баба меня тяпнула, - там, брат, у них и бабы воюют завсяко-просто, не то ли что! Деревня эта ихняя - Ахал-Тяпа - взята была, перекололи их невесть числа сколько, прямо - гроздьями лежат, кровища везде - идти мокро! Ну, и мы, - наша рота, - лезерв, тоже входим в улицу, вдруг как меня хватит по башке! Оказалось - баба с крыши камнем. Сейчас её прикололи...
Он нахмурился и строго сказал: