– Так, значит, я – покорнейший слуга, – вздохнул он. – Вот по этому поводу, – искал он слов, опираясь локтями на стол и пристально глядя в лицо Самгина. – Я – служу науке, конкретнее говоря – женщинам. Лечу, помогаю родить. Всего меня это уже не поглощает. И вот – помогаю Бородину и его товарищам, сознавая известный риск и нимало не боясь его. Даже с удовольствием помогаю. Но в то, что они сделают революцию, – не верю. Да и вообще не верю я, что это, – он показал рукой на окно, – революция и что она может дать что-то нашей стране.
Откинувшись на спинку стула, покачиваясь и усмехаясь, он продолжал:
– Понимаешь, в чем штука? Людям – верю и очень уважаю их, а – в дело, которое они делают, – не верю. Может быть, не верю только умом, а? А ты – как?
– Что? – спросил Самгин, чувствуя, что беседа превращается в пытку.
– Ты почему помогаешь? – спросил тот.
– Нахожу нужным, – сказал Самгин, пожимая плечами.
– Вот с этого места я тебя не понимаю, так же как себя, – сказал Макаров тихо и задумчиво. – Тебя, пожалуй, я больше не понимаю. Ты – с ними, но – на них не похож, – продолжал Макаров, не глядя на него. – Я думаю, что мы оба покорнейшие слуги, но – чьи? Вот что я хотел бы понять. Мне роль покорнейшего слуги претит. Помнишь, когда мы, гимназисты, бывали у писателя Катина – народника? Еще тогда понял я, что не могу быть покорнейшим слугой. А затем, постепенно, все-таки...
Под окном раздался пронзительный свист.
– Полицейский свисток? – с удивлением спросил Макаров.
Клим очень быстро подскочил к окну и сказал: